Рубрики
описания и розяснения.

Деревенская мантра часть 2

Время на прочтение: 13 минут(ы)

бесконечно повторяющееся — как мантра.

Мантра N1

— Это… как тебя… Сева! Вот мы все трое пришли. Иди сюда, базар держать будем.

Двоих из этих троих я уже видел, как только сошел с автобуса.

В одинаковых синих фуфайках, драных штанах и огромных валенках, они стояли в проулке… Впрочем, нельзя в полном смысле сказать, что они стояли: люди так не стоят. Наверное, такую пластику может иметь человек, из которого вынули половину костей. И когда провожавший меня прилично одетый дяденька по имени Василий сказал им с укоризной: «Когда ж вы угомонитесь-то!» — один хряснул (без повода, по-братски) другого по морде. Звука удара я не услышал. Очень мягкие ребята. И очень веселые — их прямо-таки распирало от радости неизвестного мне происхождения. Сказать, что они были пьяны, тоже нельзя. Можно предположить, что опьянение для них уже прошедший этап. Так выглядят люди, у которых вместо крови спиртосодержащий коктейль: он высветляет лица, придает им выражение своеобразной отрешенности от мира… На вид им не больше двадцати. И вот они стоят (за четыре часа умение стоять все-таки вернулось) на пороге. Третий выглядит старше их. На нем засаленный бушлат и лицо такого же цвета… Минут через пять надрывного и бесформенного галдежа я начинаю догадываться о цели визита. Кража!

Дело в том, что Сева едва ли не единственный житель деревни, у которого всегда есть деньги. Немного на содержание ашрама и совсем немного своих. Несколько дней назад ребятки уломали молодого пуджария дать им сотню — аванс за будущую работу. Сева дал из своих, а когда ребята ушли, обнаружил, что из кошелька, который он по доверчивости оставил на столе, исчезло еще сто рублей. (Итого двести — по тутошним понятиям солидная сумма.) И Сева, и те трое прекрасно понимали, что укравший находится здесь, в этом доме. И надобно его выявить — дедуктивным, разумеется, методом… Но ребята, демонстрируя желание установить истину, избрали какой-то странный, неизвестный криминалистике метод. Один кричал: «Ну хочешь я на колени перед тобой встану, чо это не я!» А другой: «Ну хочешь я на пидораса побожусь, чо это не я!» Третий, подхихикивая, убеждал Севу, что эту сотню он сам «про…л», а валит на них… И так продолжалось без малого час. Беспрерывно!

С утра Сева занимается карма-йогой — там лед отдолбить, дров напилить. В конце концов до меня дошло, почему все выглядело так надрывно и тягостно-однообразно. Ребята чрезмерно усложнили себе задачу: они не только изъявляли желание найти того, кто спер сотню, но и намеревались выпросить еще одну — фестиваль требовал продолжения. Но клятвам, что работа за две сотни будет в два раза больше и ударней, Сева уже переставал верить. Сева прозревал…

— Они еще придут, — сказал он с усталой уверенностью, — надо ворота запереть… А ты как считаешь, стоит им давать? Я ведь никогда не жил в деревне, здешних порядков не знаю… Просят ведь люди…

Что тебе сказать, Сева… Этим ребятам — хоть они и не кидаются в драку — лучше не давать. Иначе ты навечно станешь генеральным спонсором их «фестивалей». Хотя, с другой стороны, я ведь тоже здешних порядков не знаю

— деревни-то все разные. Сева сказал, что в общем и целом Окунево — деревня добрая, однако ему уже намекали, что, если денег не даст, спустят в подвал башкой вниз… И тогда я дал Севе глупый совет: всем бабаджистам скинуться и нанять охрану.

— Бабаджи — моя охрана! — ответил Сева горделиво.

Арати с фисгармонией

Протяжно — насколько хватало легких — дунул Сева три раза в морскую раковину, и началась служба. Называется арати. На алтаре фигурки богов (мурти), рядом большая фотография ласково улыбающегося индуса — Бабаджи… Благовония курятся, Сева играет на фисгармонии и поет. Ритуал длится час — утром и вечером — и, понятное дело, ни единого слова по-нашему. Сева три года заучивал священные тексты и, в общем-то, знает, о чем поет.

На службе мы одни, хотя вполне можно ждать гостей. Здесь, в Окуневе, живут последователи великого гуру — Леня, Таня и Валя (ее духовное имя Бадринат). Но ни сегодня, ни на следующий день они не почтили ашрам своим присутствием…

За окном метнулась тен

ь, и через минуту в комнату, где проходило арати, ворвался парень ростом под потолок — крупный нос, большие губы на веснушчатом лице. Он взял большой колокольчик и оглушительно забренчал, повторяя за Севой «Ом Намах Шивайя», потом уселся на пол и, когда пуджарий запел, начал с упоением прихлопывать в такт и подпевать… Мне показалось, что знал он едва ли не половину гимнов на санскрите, так ладно и точно он подпевал. «Не иначе Севин ассистент», — подумал я. После службы я спросил его имя.
— Дырежа, — ответил он, щедро расплываясь в добродушной улыбке.
А на вопрос, сколько ему лет, выпалил:
— Дымна-дцать!
Радостно потряс нам руки, мгновенно собрался и ушел.

— Это Сережа, здешний, деревенский, — объяснил Сева. — И лет ему не семнадцать, а где-то двадцать семь… Но все равно он очень хороший парень. Безотказный. Добрый. Духовный. Такие, наверное, раньше при церквях жили…

Мантра N2

— Сева, дай конфетку.
— Конфетки нет. Я тебя лучше пряником угощу. На, ешь, я не жадный.
— Я зна-а-аю, что ты не жадный. Ты харчо-о-овый…

В том, что ребята из той компании вернутся, Сева был прав лишь отчасти: вернулся только один. Зовут его Витя. За время отсутствия он привел себя в прежнее ватное состояние, отрешенность от мира достигла границ.
— Сева… это… а как тебя зовут, а?
— Сева меня зовут.
— Да?.. А зовут как?.. А, ну да… Сева… — Витя сглотнул тягостный комок, Вите тошно. — Двадцать пять всего, а? Больше не прошу. Двадцать пять рублей — и все. Я отработаю… Сева, двадцать пять…
— Витя, не дам. Мне уже сказали, что вы меня здесь за лоха держите. Если я дам тебе денег, то я не мужик. Извини и пей чай.
— Я помру, Сева… Я-то ладно, выпью чуть-чуть, и все… Дома батя помирает, а батя у меня — знаешь какой… У-у-у… Только двадцать пять, а?
— Витя, бросайте пить вместе с батей. И все подобные проблемы, я вас уверяю, исчезнут немедленно!

Уголок ашрама: Иисус Христос — ученик Бабаджи

Несколько раз я выходил курить на двор, курил долго… Возвращаясь к дверям, слышал все то же, только со всхлипами: «Двадцать пять рублей всего, а…» — «Витя, не дам…» Перед терпением Севы можно снять шляпу, но все-таки не выдержал и он — вышел. Мы сидим с Витей лицом к лицу. Он успел напиться чаю и немножечко вернулся в этот мир. Покачиваясь, Витя пытается изучить мою внешность, и я наконец догадываюсь, что сейчас эту четвертную он начнет просить у меня, ведь у такого мордастого городского хлыща в новом свитере не может не быть денег. Но внезапно Витя тычет пальцем в потолок, где на крюке висят корзины:
— Дядь Саша, а хошь, я тебе корзиночку сплету? Или короб! Мы с батей короба на сани плетем. Из черемухи. Давай я тебе на сани короб сплету
— во такой вот! Где у тебя сани?
Когда сойдет снег, Витя будет пасти овец за три тысячи в месяц. А зимой какие овцы?

Карма-йога

— Если тебя интересует социальный аспект, то пожалуйста. Я вижу, что мир катится к обществу потребления. Я вижу, что даже если человек хочет чего-нибудь изменить к лучшему — в политике например — он обязательно попадет в зависимость от той среды, в которой он обитает. Он становится несвободным. А я — вот лично я — хочу составить этому оппозицию. Это мой поступок. Я хочу сам…

С утра мы с Севой занялись карма-йогой — то есть отдалбливали ломом смерзшийся уголь и в жестяной бадье таскали в подвал. В зимнее время разновидностей карма-йоги не так уж много — ну, там, дров напилить, нарубить и прочее. Летом — куда больше. Карма-йога — это всякая работа, это долг каждого бабаджиста. Как гласит одно из правил: «Каждый, кто приезжает в ашрам, является собственностью ашрама». Это значит, что всякий, даже такой, как я, посторонний наблюдатель, должен подчиняться распорядку дня, посещать все ритуалы и выполнять работу по ашраму — какую скажут. И еще платить по 50 рублей в день. Поэтому здесь и нет постоянных обитателей. А Сева — единственная «штатная единица». Свои обязанности он выполняет ревностно и точно, минута в минуту, даже если никто не висит над ним, никто не контролирует. Сева убежден: раз уж взялся за дело — делай. Ведь, как учил Бабаджи, работа дисциплинирует, уберегает о

т распущенности. Сева сказал, что, наверное, пошел бы и в армию, чем идти на поводу у повседневности. Он где-то слышал, что армия — это школа жизни. Я согласился: действительно, школа, но некоторым лучше пройти ее заочно. Ведь в армии бьют.
— Как — бьют? — удивился Сева.
— Так и бьют, — говорю. — В грудак, по ногам, по мошонке. Ну, и по жопе ремнем — в особо торжественных случаях.
С минуту он задумчиво ковырял ломом в угольной куче, потом полувопросительно произнес:
— Я думаю, что не всех…

Конечно, Сева, не всех. Но вот тебе, с твоими очками на академической физиономии, соваться в нашу рабоче-крестьянскую, я полагаю, не следует. Хотя… кто знает, на что ты способен.

Мантра N3

Вечером пришла изжамканная, пропитая насквозь женщина в драной фуфайке и домашних тапочках. Она беспрестанно извинялась, тапок сползал у нее с ноги, обнажая рваный — на полступни — чулок… Она сказала, что когда-то жила в этом доме (в одном из двух, принадлежащих общине), и просила Севу провести ее в бывшее жилье и там поговорить с ней по очень тайному делу. И я уже догадывался, какое это тайное дело: будет денег просить… Сева вернулся нескоро — и, вопреки моим предположениям, какой-то радостный. Эта женщина — мать одного из тех, кто вчера приходил «держать базар». Она действительно жила в этом доме и когда-то потеряла семью — все разбились на машине. Женщина не просила денег. Она плакала, все так же обильно извинялась и говорила, что погибает, что жить так уже нету сил, что хочет вместе с ними… Говорят, тут Богу служат, вот и она хочет служить. Сева был горд. Когда я пошутил, что скоро он станет кем-то вроде здешнего попа, он рассмеялся:

— Если бы мне несколько лет назад сказали, что я стану попом… я бы ему…

А ведь эта женщина не первая. Одни местный мужик, опившись какой-то дряни и чуть не отдав концы, так испугался, что прибежал в ашрам и начал просить помочь ему начать жить с нуля. Но через несколько дней испуг прошел, и Сева вновь увидал того мужика в его привычном состоянии.

Хоть немного Бога

Сева на деревенском фоне — некий «пятый элемент». По законам житейской логики ему надлежало стать стопроцентным москвичом. Но с житейской логикой у Севы возникли проблемы.

Половина седьмого. Метель. Полнолуние.Напевая «Джей Ганеша дэва…», я топчусь, ожидая автобуса, на единственном освещенном пятачке во всем окуневском пространстве — возле магазина — и развлекаю себя изучением его скудного нутра. Рядом топчется человек, нас только двое на этот рейс, и мне ужасно хочется с ним заговорить. Наконец я нахожу повод и спрашиваю, почему не сделают в Окуневе автостанцию. И человек охотно отвечает, что, дескать, хотели было сделать в бывшем правлении, только его топить не на что. Да и не хочет никто. Я удивляюсь — почему в «бывшем»?

— А чем тут править? — отвечает человек. — Раньше и колхоз был, и комбайны, и трактора, и табун на сто голов. Ферма работала. Сейчас нет ничего… Спасибо отцу нашему.
— Какому отцу?
— Хе! А какой у нас тогда был отец? Борька! Он же всю эту прихвати… как ее… зацию устроил. Лет шесть назад подсунули нам нового председателя — совсем чужой человек, откуда-то с Казахстана, — так он разом все и продал. Никто и пикнуть не успел. Щас вот веники вяжем, когда дрова продаем, ну, и по хозяйству…

Мне кажется, теперь я понимаю, почему в Окуневе такие застенчивые алкаши, почему они так обильно и старательно извиняются после каждого слова…

Наверное, когда-то жизнь в деревушке Окунево вполне соответствовала благодати здешних мест и люди здесь были вроде бы довольные

жизнью и незлые. Но завершился очередной виток цивилизации, и наступило безвременье, обозначенное разлагающимися останками заброшенных ферм. И окуневцы запили не по-детски, а поскольку по природе своей, как уже сказано, люди они незлые, то в глубине души стыдятся своего нынешнего положения и постоянно извиняются… А когда совсем уж станет невмоготу, кто-то из них вдруг вспомнит, что неподалеку от магазина есть крашеная изба, в которой творится совсем другая жизнь — пахучие соломинки дымят, колокольчики звенят и чуднЫе — некурящие-непьющие — люди не по-нашему молятся какому-то не нашему богу…

Тут не до жиру… Тут бы хоть какого-нибудь бога… Хоть немного Бога.